Неточные совпадения
— «Что вы!..» — «Да как же? а в Рождество, в Новый год: родные есть, тетушка,
бабушка,
рассердятся, пожалуй, как не приедешь».
Вон
бабушка: есть ли умнее и добрее ее на свете! а и она… грешит… — шепотом произнесла Марфенька, —
сердится напрасно, терпеть не может Анну Петровну Токееву: даже не похристосовалась с ней!
— Не
сердитесь,
бабушка, я в другой раз не буду… — смеясь, сказал он.
— Где это вы пропадали, братец? Как на вас
сердится бабушка! — сказала она, — просто не глядит.
— Нет,
бабушка, не говорите, — он
рассердится, что я пересказала вам…
Бабушка покраснела и
рассердилась.
И оба старались задушить неистовый хохот, справившись с которым Марфенька
рассердилась на своего жениха «за дерзость» против
бабушки.
И
бабушка, занимаясь гостями, вдруг вспомнит, что с Верой «неладно», что она не в себе, не как всегда, а иначе, хуже, нежели какая была; такою она ее еще не видала никогда — и опять потеряется. Когда Марфенька пришла сказать, что Вера нездорова и в церкви не будет, Татьяна Марковна
рассердилась сначала.
Иногда он потихоньку мигает и делает нам знаки, когда
бабушка начинает ворчать и
сердиться на всех без причины.
— Вчера я шумел, — сказал он
бабушке виновато, словно маленький. — Вы — не
сердитесь?
— Уйди, — приказала мне
бабушка; я ушел в кухню, подавленный, залез на печь и долго слушал, как за переборкой то — говорили все сразу, перебивая друг друга, то — молчали, словно вдруг уснув. Речь шла о ребенке, рожденном матерью и отданном ею кому-то, но нельзя было понять, за что
сердится дедушка: за то ли, что мать родила, не спросясь его, или за то, что не привезла ему ребенка?
— Что ты говоришь, отсохни твой язык! —
сердилась бабушка. — Да как услышит дед эти твои слова?
— Ты что это надул губы? — спрашивали меня то
бабушка, то мать, — было неловко, что они спрашивают так, я ведь не
сердился на них, а просто всё в доме стало мне чужим.
— Знаю, знаю,
бабушка, слышал об этом… Мужики на тебя
рассердились…
— Чего там —
бабушка! —
рассердилась старуха. — Я тебе уже двадцать пятый год —
бабушка. Что же, по-твоему, с сумой лучше идти? Нет, господин, вы ее не слушайте. Уж будьте милостивы, если что можете сделать, то сделайте.
— Не знаю… Да она об этом и не любит говорить. Если же когда и скажет что, то всегда просит забыть и не вспоминать больше… Ну, однако, мне пора, — заторопилась Олеся, —
бабушка будет
сердиться. До свидания… Простите, имени вашего не знаю.
Дедушку с
бабушкой мне также хотелось видеть, потому что я хотя и видел их, но помнить не мог: в первый мой приезд в Багрово мне было восемь месяцев; но мать рассказывала, что дедушка был нам очень рад и что он давно зовет нас к себе и даже
сердится, что мы в четыре года ни разу у него не побывали.
Бабушка уже
сердится, — стоит против меня и строго смотрит прямо в глаза мне...
Бабушка до сих пор любит его без памяти и
сердится, если говорят об нем с неуважением.
Девушка иногда
сердилась на упрямую старуху, особенно когда та принималась ворчать на нее, но когда
бабушка вставала на молитву — это была совсем другая женщина, вроде тех подвижниц, какие глядят строгими-строгими глазами с икон старинного письма.
Мысль эта показалась
бабушке столь ясною и логичною, что она стала верить, как в неотразимый факт, и ждала гостя в неспокойствии, за которое сама на себя
сердилась.
Ольга Федотовна сейчас же по такому поводу проливала слезы и становилась счастливою.
Бабушка втайне от нее говаривала, что это у нее «такая пассия: захочется ей поплакать, она и начнет что-нибудь выдумывать, чтобы на меня
рассердиться. Я сношу, привыкла и знаю, что она уважения стоит».
Бабушка никогда и никому не говорила о сделанном ей графом предложении, а графу, кажется, не могло прийти желания об этом рассказывать, но тем не менее Ольга Федотовна все это знала, и когда я ее спрашивала: откуда ей были известны такие тайности? она обыкновенно только
сердилась и раз даже пригрозила мне, что если я еще буду ей этим докучать, то она мне больше ничего не скажет.
Бабушке немалого труда стоило успокоить дьяконицу, что она ничего о ее брате худого не думает и нимало на него не
сердится; что «любовь это хвороба, которая не по лесу, а по людям ходит, и кто кого полюбит, в том он сам не волен».
Но всего более не нравилось княгине любопытство, с которым мистики старались засматривать за завесы великих тайн:
бабушка и не верила, что они там что-нибудь видят, и
сердилась.
Воистину дивно, что на
бабушку никто за это не
сердился.
— Ничего, все обошлось благополучно, — рассказывала Надя торопливо. — Мама приезжала ко мне осенью в Петербург, говорила, что
бабушка не
сердится, а только все ходит в мою комнату и крестит стены.
Проводив жениха, Надя пошла к себе наверх, где жила с матерью (нижний этаж занимала
бабушка). Внизу, в зале, стали тушить огни, а Саша все еще сидел и пил чай. Пил он чай всегда подолгу, по-московски, стаканов по семи в один раз. Наде, когда она разделась и легла в постель, долго еще было слышно, как внизу убирала прислуга, как
сердилась бабуля. Наконец все затихло, и только слышалось изредка, как в своей комнате, внизу, покашливал басом Саша.
Лето выдалось сырое и холодное, деревья были мокрые, все в саду глядело неприветливо, уныло, хотелось в самом деле работать. В комнатах, внизу и наверху, слышались незнакомые женские голоса, стучала у
бабушки швейная машина: это спешили с приданым. Одних шуб за Надей давали шесть, и самая дешевая из них, по словам
бабушки, стоила триста рублей! Суета раздражала Сашу; он сидел у себя в комнате и
сердился; но все же его уговорили остаться, и он дал слово, что уедет первого июля, не раньше.
— Эк ведь его! —
сердилась бабушка, — да скоро ли этот зеришка проклятый выйдет? Жива не хочу быть, а уж досижу до zero! Это этот проклятый курчавый крупёришка делает, у него никогда не выходит! Алексей Иванович, ставь два золотых зараз! Это столько проставишь, что и выйдет zero, так ничего не возьмешь.
В эту минуту раздались три тихие и почтительные удара в дверь; отворили — стучал коридорный слуга, а за ним, в нескольких шагах, стоял Потапыч. Послы были от
бабушки. Требовалось сыскать и доставить меня немедленно; «
сердятся», — сообщил Потапыч.
— Ничего, ничего! — утешала Ольга, бледная, расстроенная, гладя Сашу по голове. — Она —
бабушка, на нее грех
сердиться. Ничего, детка.
— Я пойду уже, — сказала она тихо, подходя к сестре. — А то
бабушка будет
сердиться и пришлет за мной…